журнал птюч архив номеров
Гоу «Птюч»: 10 образов эпохи российского рейва
В середине 1990-х российская пресса не отличалась разнообразием. Выходили несколько журналов с женскими именами вроде «Лизы», «Даши» или Sabrina. Были Burda с неизменными выкройками, газета о бизнесе «Коммерсант» и первый отечественный глянец «Империал». В 1997 г. в России издавались 24 газеты и 22 журнала из категории «для женщин», по данным Российской книжной палаты. Из зарубежных поездок люди привозили The Face, Wired и i-D, отечественных изданий о современной культуре катастрофически не хватало. Точнее их не было, пока в сентябре 1994-го года не вышел журнал «Птюч» – рупор наступившей эпохи российского рейва.
«Птюч» открыл новое направление. В 1995 г. появился журнал «Ом», рассчитанный на более массовую аудиторию, в 1999-м – «буржуазные» «Афиша», «Домовой» и молодежные «Молоток», Cool. Последние два издания в погоне за хайпом эксплуатировали тему секса и рассказывали о звездах, в них не было такого гурманского контента, как в «Птюче», истории были примитивными.
В отличие от них «Птюч» рассказывал о только что народившейся в смутной, перестроечной России клубной культуре; о том, где и что слушали и во что были одеты настоящие тусовщики. Статьи не походили на светскую хронику в духе журнала Tatler. Да и положа руку на сердце – на статьи любого другого издания. Редакторы старались превратить устные рассказы в тексты. В результате получались фантасмагорические эксперименты вроде интервью с диджеем Иваном Салмаксовым «Как голова провалилась в трусы» или репортажа с богемной тусовки глазами гопника.
Главный редактор и один из основателей проекта Игорь Шулинский признавался, что сам не всегда мог понять, о чем были тексты и как они находили своего читателя. «Птюч» в кислотных обложках авторства Андрея Бартенева или Владислава Монро покупали те, кто в теме. Журнал закрылся в 2003 г., не дотянув год до первого юбилея.
Сегодня сложно сказать, что было причиной такого успеха модного журнала «Птюч»: смелые темы, отсутствие конкуренции или сочетание музыкальной и модной темы, последняя проходила красной нитью через добрую половину журнала.
«ПТЮЧ»#5, 1997
«Детям не расскажешь»: как поколение «Птюча» понимало рейв
Сегодня техно слушают школьники, а слово «рейв» приставляют ко всему – спонсорский рейв, фитнес-рейв, алкорейв. Накануне презентации книги главреда журнала «Птюч» Игоря Шулинского и фестиваля «Остров-91» в «Музеоне» Яна Жукова рассказывает, почему не получается рассказать историю русского рейва.
Сегодня вечером я выйду в люди — пойду на презентацию книги про 90-е «Странно пахнет душа». Ее автор Игорь Шулинский — основатель журнала «Птюч», человек, который научил меня, студентку журфака МГУ, писать тексты. А еще, отправив в критический момент сообщение на пейджер, он спас меня от крайне неприятной вещи (тут в моей жизни мелькает стоп-кадр из фильма «Trainspotting»). Фраза Шулинского «это только кажется, что все курят «Парламент», — на самом деле, все курят «Яву» стала для меня крылатой.
Этот текст как раз про то, когда кажется. Потому что если в духе свежего флешмоба про первые 7 работ перечислять мои места, то будет негусто, но и не скучно. 1994-й — официантка в клубе «Эрмитаж», с 1995-го — журналист «Птюча». Сейчас всего лишь строчка в трудовой, а на деле — девушка с детским лицом и большими бровями, которая пришла в светящемся платьице в клуб «Птюч» знакомиться с главным редактором одноименного журнала, но перед этим познакомилась у стойки с каким-то крупным мужчиной, который немедленно выдал ей пакетик чего-то и отправил в туалет. Последующие годы пролетели под эгидой того пакетика: ночные клубы, измененные состояния, электронная музыка, танцы до утра, парень-промоутер и друзья-диджеи. «Птюч» — как пропуск и как клеймо, оставшееся спустя 20 лет.
Мы потом пытались понять с моей детской подругой, что с нами было и про весь этот рейв. Я ее привела за собой работать в «Эрмитаж» и спустя год увидела у нее на кухне первый номер журнала «Птюч» — мрачно-зеленый, с неким Бартеневым на обложке, внутри все вкривь и вкось о непонятном и о «Птюче» как единице радости. Тогда я решила, что вот оно, хочу работать именно там, и стала уже с третьего номера, начав учиться быть смелой и циничной. Нам, советским подросткам из спального района — из семей интеллигентов, которых в обычной школе вырубали топорно, как буратин, по общим лекалам и которые потом жили по фильму «Авария — дочь мента», — вдруг показали мир волшебный и свободный, где люди были настолько разными, насколько и прекрасными. И все было можно! В нем мы отличались от «толпы в метро», там «двери восприятия» вообще не закрывались, а маршрут «к лучшей жизни через химию» превратился в итоге в проторенную дорожку. Нам показали кратчайший путь — но не показали, где тормоз.
Попытки анализировать и что-то понять про рейв предпринимались еще тогда. В 1997-м я на пятерку защитила диплом на журфаке МГУ по теме «Новые молодежные издания как проявление субкультуры» с цитатами из Бахтина и Лихачева, выдержками из газет и циклом публикаций из журнала «Птюч». И вот там было написано — цитирую себя: «Рейв — индивидуальная бесполая медитация, бесконечное, безостановочное движение в поиске удовольствия. И в этом — смысл жизни. Это не привычная дискотека, на которую приходят, чтобы напиться и снять девушку. На рейве попытка знакомства с открытой сексуальной подоплекой кажется по меньшей мере странной. На первых подобных вечеринках я даже удивлялась: рядом друг с другом танцуют много красивых девушек и юношей, но они не заглядываются друг на друга, даже не обращают внимания — настолько все уходят в музыку и в себя. Рейв — это нечто языческое: в нем поклоняются своим идолам — музыке, свету, движениям, символам. Газета «Сегодня» писала: «В век повсеместного и безусловного господства рационализма рейв замечателен именно полным отсутствием этого очень полезного качества» (Броерс Л. «Сегодня очередь за рейвом. Это хороший признак», «Сегодня», 1995, 7 августа).
В 90-е нам казалось, что все нормальные люди танцуют под техно и читают «Птюч». Однако что такое казавшийся огромным тираж в 100 000 экземпляров в формате страны? Да, в редакцию приходило много писем от людей, которые жили в дальних городах и, скажем так, вышли за рамки, но в основном там, конечно, курили «Яву». В фейсбуке сделали закрытую группу нашего журфаковского курса (годы обучения 1992–1997), и оказалось, что я оттуда почти ни с кем не знакома. Из МГУ помню лишь тех, с кем мы «ходили за гаражи», сталкивались на танцполе и встречались утром перед парой в образе «это не очки — это зрачки». Здание на Моховой тогда было рассадником и проходным двором, на первом этаже шло постоянное движение, и у памятника отцу-основателю можно было найти что угодно и уйти с кем угодно — было бы куда.
Не помню про нищие 90-е, а помню, как после поступления в университет мы сидели в кафе студенческого театра МГУ на улице Грановского — теперь это Романов переулок и там церковь Святой Татьяны. Нам надо было наскрести деньги на кофе и кусок торта «Чародейка». В то же время в туалете сокурсники кололи себе что-то галлюциногенное, мы потом бродили с ними по улице Герцена и переулкам к Горького, и я пыталась своим еще мало искушенным мозгом осознать, что же они видят в своих путешествиях и что чувствуют потом, когда звонят мне поговорить ночью на отходняках.
90-е действительно похожи на буквы Б и О, где Б — безрассудство, а О — опасность. Некоторые свои истории из той эпохи я вообще никому не рассказываю — как бы ни любили все вокруг послушать «про девяностые». Что мы носили с собой, какие эксперименты ставили над психикой и организмом, в каких неудачных местах и в самое темное время оказывались в одиночестве и думали: «Ну все…» Не помню про бандитские разборки, а помню, как в «Эрмитаже» тусовались вместе богема, «Ночные волки», студенты, коммерсанты, рейверы, быки, а охраняли все это дело менты с Петровки, 38, которые утром переходили дорогу — шли на работу. Кстати, первая крупная заработанная мной сумма — результат посредничества между дружественным бандитами и рейверами. Один квадратный чувак сидел все время в «Эрмитаже», он научил нас пить виски с апельсиновым соком и оставлял большие чаевые — ну то есть друг-друг. А потом попросил одну знакомую «помочь замутить». Та помогла, но его коллег «не торкнуло», и ее позвали «на стрелку». Коллег было много.
Еще один срез целевой аудитории — мои друзья с Мосфильмовской улицы. Я оказалась в компании парней, где все были из хороших семей и из генеральских домов, у меня и моей подруги случились романы, ну и мы просто весело проводили время. Потом на смену танцам пришли инъекции, и в живых осталось только двое — одного родители увезли из страны, второй сам себя увез каким-то чудом. Ушел в монастырь, пропал без вести, не проснулся, был застрелен, отсидел и неудачно вышел, нашли задушенной — хроника обычных девяностнических жизней. Для меня самой десятилетие чуть не закончилось вместе с жизнью, когда на гастролях журнала «Птюч» в 1999-м в Томске упал воздушный шар, — пилот не справился с управлением, — и мы все разбились. Заново ходить я научилась уже в миллениум.
В качестве назначенного кем-то историка клубных 90-х я периодически выступаю экспертом и консультирую различные медиа. И вот недавно поступил запрос на документальный фильм. Обсудили с подругой-соратницей, стали думать. Пришли к выводу: снимать говорящие головы неинтересно. Можно, конечно, проследить, как вечеринки из подпольных стали актуальными, а потом коммерческими и массовыми. Как танцевальная музыка разделялась на жанры, как стили становились модными в зависимости от новых препаратов, как открывались и закрывались клубы, как появлялись группировки и разделялась публика. Видеохроники почти нет, а все мемуары, которые бодрят зрителя, имеют бэграунд. За каждой байкой стоит личная история, и никому из тех, кто сейчас жив, неохота ворошить эти скелеты. Книга Шулинского в формате художественного произведения с вылепленными из разных частей персонажами — оптимальный вариант для рассказа. Хотя открывать ее страшно: есть шанс опознать что-то очень родное и незнакомое одновременно, как собственная нога.
Главный редактор культового журнала «Птюч» Игорь Шулинский — о сливе архивов в Сеть, рейверских 1990-х и современных медиа
«Чтобы читать «Птюч», надо быть более бессознательным»
«Птюч» — без преувеличения культовый журнал, который существовал с 1994-го по 2003-й год. Под руководством главного редактора Игоря Шулинского «Птюч» без цензуры рассказывал о молодежи того времени — о том, как она тусовалась, на кого равнялась, что носила и что хотела носить. В год появления журнала в 5-м Монетчиковском переулке открылся и одноименный клуб «Птюч» — еще один символ того времени.
На прошлой неделе в Сети появились архивы журнала, и Vogue связался с Игорем Шулинским, чтобы обсудить с ним то, какой была эта эпоха и как вообще вышло, что спустя 14 лет после его закрытия у нас снова появилась возможность почитать «Птюч».
Игорь, на прошлой неделе в Сети появились архивы журнала «Птюч». Это было ваше решение?
Если вы думаете, что я замешан в выкладывании этих архивов, это ошибка. Я ничего не выкладывал, это для меня абсолютная новость, как и для вас. Это был какой-то сюрприз. Я сначала даже пытался обратиться к юристам, хотел пожаловаться кому-то — может, это нарушение авторских прав. Но один из моих друзей-дизайнеров сказал, что это уже просто стало фактом общественности, ну и я решил, что это круто. Нет, я, конечно, ни в коем случае не выкладывал. У меня даже мысли не было об этом.
И отнеслись вы к этому, я так понимаю, негативно.
В первый момент — негативно. Мне Андрей Бартенев сбросил ссылку и сказал: «Смотри, что произошло». И я написал Андрею что-то вроде «Ужас! Я абсолютно не понимаю, что происходит» и начал узнавать, откуда ноги растут. Не узнал и был возмущен. Но потом, знаете, возмущение спало. Мне пришлось с этим смириться, и я даже, в общем, как-то рад.
А почему вас это так задело?
Ну это удивительно, некоторые издания стали вообще перепечатывать обложки журнала «Птюч». Вот здесь у меня еще больше стало негатива. Я не понимаю, ну как так можно. Серьезные медиа с известной историей берут и перепечатывают картинки из интернета. Им, например, не захотелось позвонить редактору и издателю и сказать: «Ребят, можно я эти обложки перепечатаю?» Мы же все живы. Но это все какая-то постхипстерская х**** [история]. Вот это меня обидело.
То есть вы хотели, чтобы все это осталось в истории и не всплывало?
То, что это остается в интернете, — это прекрасно, это признание народа, а вот то, что журнал начинает из интернета перепечатывать обложки и не считает просто этически важным позвонить и поставить в известность людей, которые сделали этот журнал…
«Птюч»: 1996 год, 1997 год, 1998 год
«Птюч» был абсолютно независимым изданием. Как вы считаете (хотя я догадываюсь, какой будет ответ), возможно ли его перерождение сегодня на какой-то независимой площадке вроде Telegram?
Нет, я делаю сейчас совсем другой проект, «Москвич Mag», и это для меня «Птюч» сегодня. И потом, знаете, нельзя войти дважды в одну реку.
Вы говорили, что «Птюч» ушел вместе со своим временем. Считаете ли вы, что сегодня может появиться такое издание, как «Птюч», которое будет таким же независимым, актуальным и классным? Может, уже без вашего участия.
Вы понимаете, изменилось вот что: пришли новые технологии. Есть кино, а есть театр. Когда-то театр был главным видом развлечения, а потом начались 20-е годы XX века, в мир вошло кино и стало более массовым, чем театр. Сегодня кино тоже проигрывает — появились Netflix, HBO, другие площадки и оставили бизнес кинотеатров под вопросом, и поэтому я считаю, что сегодня создать новые печатные издания с точки зрения бизнеса без поддержки интернета не получится. Можно создать арт-проект-журнал, бумажный. Но это будет арт-проект.
Реклама в журнале «Птюч»
Ни для кого не секрет, что все сегодня сильно зависят от рекламодателей. Когда я смотрю все эти выпуски «Птюча», вижу, что там даже реклама очень концептуальная. Как будто бы те, кто платили деньги, вообще не ставили перед вами никакие технические задачи.
Понимаете, тогда все было по-другому, и люди, которые в 1990-е годы открывали здесь свои компании, были частными предпринимателями. Еще не было этого капитализма, международных компаний и, если честно, журналов-то не было никаких. Ни американских, ни английских. Не было ничего. Западный мир со своими корпорациями тогда в Москву еще не пришел, а запросы на рекламу уже были. Например, какие-то западные предприниматели могли взять лицензию на продажу, например, Levi’s. И нам пришлось создать отдел, который назывался «Птюч creative group». Его возглавили очень талантливые девушки — Дина Ким и Катя Зезина. Они соединили рекламу и творчество: для рекламы Levi’s мы одевали в их одежду памятники, например. Для L’Oreal небезызвестный Федор Павлов-Андреевич летел на облаках в небеса. Там были крутые истории. Это было порой смешно – реклама, которую мы придумывали сами.
А сегодня такое возможно?
Сегодня все по-другому. Решения принимают менеджеры, которые пытаются соответствовать циркулярам и нормативам. Все живут по правилам. Рекламодатели того времени — это первые экспаты, которые сами принимали решения и сами руководили процессом. Раньше ценилось «не как везде», приоритеты предоставлялись экспериментам. Все пытались создать аутентичную рекламу на российском рынке.
А как вы считаете, чего из того, что было в «Птюче», не хватает современной прессе?
Я боюсь, что уже ничего не позаимствуешь, потому что мы живем в другое время. Вот смотрите, Земфира молчала восемь лет и выпустила новую пластинку. Вот вам нравится эта пластинка?
Мне — да.
А мне кажется, что это никому через два дня после выхода не будет интересно. Эти песни не будут крутиться по радио так, как раньше, людям это будет неинтересно слушать — разве что только та группа фанатов, которая сохранила любовь к Земфире. А ведь когда-то Земфира была очень важна. И это не потому, что она стала менее талантливой. Наоборот, она стала более талантливой, более образованной, но речь идет о том, что мы больше не можем это слушать, потому что это безнадежно устарело. Это надо было выпустить восемь лет назад.
А что еще, на ваш взгляд, так устарело?
Да многие вещи устаревают. Если бы я сейчас снова открыл журнал и клуб «Птюч», они тоже были бы устаревшими. Мы бы не стали теми, кем были. Ну, может, заходили бы люди, может, читали бы, но это бы не было той самой модной историей, которой было в те годы.
Для каждого времени нужны свои медиаисточники, свои герои.
А можно ли сравнивать эти времена и говорить о том, что нынешнее время хуже того, что было раньше? Или это просто по-другому?
Конечно, по-другому. Мы жили в одной политической ситуации, когда можно было все и даже то, что нельзя. А сейчас мы живем в совершенно другой стране, поэтому как сегодня может существовать «Птюч»? Вы же видели, какой он был свободный? Я думаю, что сегодня нас на третий номер закрыли бы. За пропаганду ЛГБТ, наркоманию, мы бы обидели чувства верующих, что угодно! Нашли бы десятки поводов, чтобы нас закрыть. На каждой странице нашли бы причину.
Мы растили людей. Мы делали из людей звезд нашего поколения
Если сравнивать выпуски «Птюча» раннего и позднего, они между собой все же очень разные. С чем это связано?
А в чем он изменился, на ваш взгляд?
Первое, что замечаешь, — изменилась верстка.
Десять лет существовал журнал, за десять лет много произошло изменений, журнал должен был меняться, на рынок вышли большие издательские дома. Рынок стал сложным и, конечно, мы стали немножко другими.
Можно ли сказать, что «Птюч» стал удовлетворять потребность более массового читателя?
Конечно! Больше людей стали читать журнал, и «Птюч» приобрел популярность.
И почему тогда он перестал существовать? Именно потому, что ушла эпоха?
«Птюч» закрылся потому, что мы устали. А потом, конечно, закончилась эпоха. К тому же нам не хватило ресурсов. Мы не могли спорить с GQ, например, понимаете? Или с Vogue, потому что мы — маленькая местная московская лавочка интеллигентных ребят, а тут пришли серьезные деньги. Мы не могли с ними сражаться, мы были слишком хороши для этого. Да и устали порядком…
У вас в журнале были личные фавориты? Какие-то любимые обложки и материалы?
Их очень много. Первое, что приходит в голову, — интервью с Владиком (художником Владом Монро. — Прим. Vogue), моим хорошим другом, который не так давно ушел из жизни. Он был на обложке второго номера. Я очень люблю Владика и этот номер и с удовольствием иногда перечитываю это интервью.
«Птюч», интервью с Владом Монро, 1995 год
А вы старались больше общаться с героями поколения или скорее открывали новые имена?
Мы растили людей. Мы делали из людей звезд нашего поколения. Именно этим и должен заниматься журнал.
Если говорить о клубе «Птюч», у вас есть какое-то яркое воспоминание, связанное с ним, которое лучше всего описывает ту эпоху?
У меня есть книга, которая называется «Странно пахнет душа». Это роман о той эпохе. Там есть глава, посвященная приезду электронной британской группы The Orb. Ее возглавлял Алекс Патерсон — очень известный музыкант и звукорежиссер. Этот приезд сопровождался высоким драматическим напряжением, группа жила в гостинице «Украина», Алекс Патерсон пытался бросаться мебелью, потому что влюбился в девушку, завязался конфликт. Мне кажется, это очень красивая история, хотя тогда у нас волосы стояли дыбом, чуть не сорвался концерт, и я написал об этом.
Вы говорили, что клуб «Птюч» закрылся, потому что «потяжелела энергия того времени». Сейчас, когда культура рейва снова набирает обороты, считаете ли вы, что ее ждет такой же исход?
В какие клубы вы ходите? Скажите мне честно. Если бы мы с вами разговаривали в 1994 году, и я бы спросил вас, в какие клубы вы ходите, вы бы затараторили и назвали бы пять-семь имен. Никакой эпохи рейва сейчас в Москве нет, это полная чушь. Сколько вам лет?
Мне 22.
22! Самое время танцевать под техно и отрываться, но вы этого не делаете, значит, эпоха рейва не пришла, потому что иначе вы, человек, который как бы показывает культуру, работает в модном журнале, вы бы наверняка знали несколько названий клубов.
Как думаете, это потому, что общество стало более сознательным?
Да. Чтобы читать «Птюч», надо быть более бессознательным. Нужно уметь отключать свое сознание. А в наше время, к сожалению, люди берут кредиты, чтобы купить стиральный порошок и машину, и думают только об этом. Это очень легкоуправляемое общество, оно попало в такую ловушку: с одной стороны бывшие социалистические вещи, а с другой — современный капитализм. И современный молодой человек, прежде чем ходить в клуб, думает о своем комфорте, а потом уже о человеческой свободе и развитии. Так вот, в 1990-е годы общество было бессознательным, но оно было готово к прыжку в будущее, и именно поэтому для него нужен был такой журнал, как «Птюч». А сейчас нам нужны совсем другие издания.
«Птюч», «Третий путь», «Аэроданс»: как возникли логотипы первых клубов Москвы
Ночные клубы закрываются, а их логотипы в журналах и интернете остаются как символические надгробия прошлым поколениям и эпохам. При поддержке платформы TBRG Open «Афиша Daily» собирает мемуары о том, как были придуманы фирменные знаки легендарных московских мест.
«Третий путь»
Открытая для всех в 1991 году арт-квартира ленинградско-берлинского толка на Пятницкой. Работала как клуб и галерея в 90-х, пережила себя и почила при Собянине
Долгая и бурная история клуба почти всю жизнь сопровождалась судами с общиной соседней церкви, которой московские власти передали помещение «Третьего пути» в 1992 году. Они же обещали предоставить клубу новую площадку, но так и не сделали этого
«Третий путь» жил больше 20 лет в квартире на Пятницкой, оказавшись редким местом в городе, пережившим трех мэров Москвы и трех президентов России. Его выселили отсюда с милицией в январе 2014 года
В этом месте по-ленинградски мешались искусство, музыка и алкоголь, а авангард понимали в том числе как желание быть непохожим на остальных и не ходить на работу в 9 утра в понедельник
«Когда Борис делал этот логотип, его увлекал Гоген. Изначально это картина, которую он нарисовал после пожара в 1991 году — прямо пальцем в копоти прорисовал белое. Он в тот момент находился в состоянии прохождения через абсолютный ноль — это был переходный период в его жизни. Потом знак зарегистрировали по всем правилам в качестве официальной эмблемы «Третьего пути». В свидетельстве о регистрации написаны точные Борины слова: «Гештальт из черных и белых треугольников олицетворяет собой ущелье между черным и белым на пути в долину разнокрасий». У него был особый тонкий взгляд на реальность. Он вообще на всю жизнь смотрел сквозь призму третьего пути: вместо черного и белого видел долину разнокрасий.
Борис называл этот знак гештальтом, в нем можно увидеть две свастики — белую и черную: если смотришь на белое, то видна черная, если смотришь на черное, видна белая. Знак — абсолютный ноль. С другой стороны, можно параллели проводить с инь и ян, с движением по и против часовой стрелки. Борис его исполнял в различных техниках — на металле, маслом писал — и очень бережно к нему относился, поэтому мы не любим, когда под флагом «Третьего пути» выступает кто-то другой. Были такие эксцессы: ребята, которые с Борей общались, иногда устраивают вечера его памяти с этим символом, а это неправильно, потому что «Третий путь» — самостоятельная организация, я ее президент и продолжаю Борино дело в соответствии с его заветами. Как-то я увидела в клубе «Наука и искусство» такой значок на баре, только упрощенный. Но там, в «НИИ», милые ребята — у нас нет к ним никаких вопросов».
«Аэроданс»
Кондовый советский ресторан в здании аэровокзала переделали в 1994 году в модный клуб — и он стал иконой транс-движения России, да и мира тоже
Эстетическая формула шикарного московского клуба 90-х — это советская обшмыганность плюс стиль «Майами 80-х»
«Аэроданс» цвел недолго — в 1996 году он был закрыт, но Aerodance Corporation как культурная единица жива до сих пор, и под ее эгидой все еще проходят вечеринки
«Я нашел помещение ресторана Московского аэровокзала случайно. Сидел дома в депрессии после закрытия нашего клуба «Пентхаус», помещение для нового долго не могли найти. Мне позвонил мой световик-лазерщик — говорит, что аппаратура стоит в этом старом советском ресторане, там музыканты съезжают и надо определиться, забирать ее или нет. Я поехал посмотреть без особого энтузиазма. Приехал, смотрю — такой там дизайн минималистический советский: деревянные дубовые панели, диванные лузы, большие пространства. Сразу увидел, как все преобразуется, когда закроем окна, поменяем кожзам на диванах на флюоресцентный мех, развесим ультрафиолет, натянем на потолок и стены паутину нашего светящегося дизайна.
Провели там вначале разовую вечеринку с Крисом Либератором из Лондона, всем понравилось, решили делать постоянный клуб. Нужно было название и логотип. Я решил объединить обозначение места — аэровокзал — и нашу рейверскую тематику. Первый логотип я сам делал в декабре 1994 года — разработал такой «летящий» аэрошрифт, снизу на красной плашке написали по тем временам диковинный жанр предприятия: «рейв-клуб». Были мысли назваться снова Penthouse, еще думали — Extasy: у нас спонсор был — энергетический напиток такой. Опыта в дизайне тогда почти не было и особых ориентиров тоже — варились в собственном соку. Помню, на одну вечеринку мы флаеры от руки рисовали и на ксероксе печатали. Для логотипа важнее тогда была смысловая нагрузка названия, чем внешний вид. Работа с дизайнером, а точнее — с верстальщиком, тогда происходила под мою диктовку без техзадания.
Результатом мы, конечно, были довольны. Клуб, а значит, название и лого стали мегапопулярными буквально через месяц — весь город будто сошел с ума в декабре–январе 1994–1995 годов. Все говорили: «Аэроданс», «Аэроданс», «Аэроданс»… После возник логотип с Шивой, а также переделанный логотип «Аэрофлота». Но это уже было после моего ухода из клуба — их делал кто-то из команды моего тезки Тимура Мамедова».