Нам фиолетово все как сирень
Мы дымом пытаемся все стереть.
И на пол пепел.
Нам фиолетово все, как сирень.
Весенний ветер.
Я не помню тебя, я не помню тебя.
А может быть, помню.
Магнитофон все играл, он все играл.
Старый приемник.
Твоя любимая песня, любимая песня.
Что так ненавижу.
Твоя любимая песня, любимая песня.
Что так ненавижу.
Я помню, я еще висел,
И мы двигались к весне,
Вот это была карусель.
Мне нужен антидепрессант,
Потому что все прошло,
И получается, я сам.
Пришла весна.
Та, что чумачечая,
На, держи колечко,
Заехали на певчае.
Ты свое оставь себе.
А по городу сирень,
А по городу сирены.
И очень много мусора,
Очень много мусора,
Очень много мусора.
И ты бы была не лишняя,
В этом новом лете,
В котором только вишни.
Припев (2 раза):
Цвет вишни,
Чистый невинный свет.
Я лишний,
Лишний в твоей судьбе.
Любил тебя прощать,
Любил тебя ненавидеть,
Люблю тебя сейчас,
И ты осталась в моем мире.
Белым снегом,
Белым пеплом,
На дороге лепестками.
Осыпались все вишни,
Рассыпались мы сами.
Дождливый май, принимай же нас,
Небо холодными каплями,
Как в первый раз с утра.
Оставь нас без памяти.
Свет твоего окна для меня погас давно.
Но я хочу бежать рядом с тобой,
Только с тобой вдвоем.
Снова тусы и лето,
Мы мыслями где-то,
Вопрос без ответа,
Нас просто тут нету.
Снова тусы и лето,
Мы мыслями где-то,
Вопрос без ответа.
И вишни в пакете.
Припев (4раза)
Цвет вишни,
Чистый невинный свет.
Я лишний,
Лишний в твоей судьбе.
Мосты — Вишни
Слушать Мосты — Вишни
Слушайте Вишни — Мосты на Яндекс.Музыке
Текст Мосты — Вишни
Мы дымом пытаемся все стереть…
И на пол пепел.
Нам фиолетово все, как сирень…
Весенний ветер.
Я не помню тебя, я не помню тебя…
А может быть, помню.
Магнитофон все играл, он все играл…
Старый приемник.
Твоя любимая песня, любимая песня…
Что так ненавижу.
Твоя любимая песня, любимая песня…
Что так ненавижу.
Был февраль. А я хотел с тобой гулять,
Я хотел с тобой везде,
И любил и мне беспонтово врать.
«Але, малая», — я звоню тебе сказать,
Что мы будем танцевать,
Если пойдем на Basside
Я помню, я еще висел,
И мы двигались к весне,
Вот это была карусель.
Мне нужен антидепрессант,
Потому что все прошло,
И получается, я сам…
Пришла весна.
Та, что чумачечая,
На, держи колечко,
Заехали на Певчее (на пол часа)
Ты свое оставь себе.
А по городу сирень,
А по городу сирены.
И очень много мусора,
Очень много мусора,
Очень много мусора.
И ты бы была не лишняя,
В этом новом лете,
В котором только вишни.
Цвет вишни,
Чистый невинный свет.
Я лишний,
Лишний в твоей судьбе.
Любил тебя прощать,
Любил тебя ненавидеть,
Люблю тебя сейчас,
И ты осталась в моем мире.
Белым снегом,
Белым пеплом,
На дороге лепестками.
Осыпались все вишни,
Рассыпались мы сами.
Дождливый май, принимай же нас,
Небо холодными каплями,
Как в первый раз с утра.
Оставь нас без памяти.
Свет твоего окна для меня погас давно…
Но я хочу бежать рядом с тобой,
Только с тобой вдвоем.
Снова тусы и лето,
Мы мыслями где-то,
Вопрос без ответа,
Нас просто тут нету.
Снова тусы и лето,
Мы мыслями где-то,
Вопрос без ответа…
И вишни в пакете.
Цвет вишни,
Чистый невинный свет.
Я лишний,
Лишний в твоей судьбе.
сирень-132
Когда сирени мрак полуподвальный\ колышется в окне,\ сим электрический и хам трамвайный\ являются ко мне.\ Они ломают ножки табурета,\ ложатся на кровать.\ И заставляют кукольное лето \ плясать и напевать. Ольга Дернова «Волга» 2008, №3(416) Когда сирени мрак полуподвальный
Между черёмухой и сиренью два или три божьих денька.\ Может быть, счастье продлится \ с неделю.\ Кто его знает, жизнь коротка. Светлан Семененко Из цикла «Вечер поэзии в Таллинне» «Знамя» 1999, №10 Между черёмухой и сиренью\ Маше Володиной
ВЛАДИМИР СОЛОУХИН (1924-1997) Собр. соч. Т.1 1983
ПАМЯТЬ
(Из П. Боцу)
У памяти моей свои законы,
Я рвусь вперед, стремителен маршрут,
Ее обозы сзади многотонны,
Скрипят возы и медленно ползут.
Но в час любой, в мгновение любое
Как бы звонок иль зажигают свет.
Ей все равно — хорошее, плохое,
Цветок, плевок, ни в чем разбору нет.
Где плевелы, пшеница, нет ей дела,
Хватает все подряд и наугад,
Что отцвело, отпело, отболело,
Волной прилива катится назад.
Тут не базар, где можно выбрать это
Или вон то по вкусу и нужде,
Дожди, метели, полночи, рассветы
Летят ко мне в безумной чехарде.
Ей все равно, как ветру, что тревожен,
Проносится над нами в тихий день
И всколыхнуть одновременно может
Бурьян, жасмин, крапиву и сирень.
ДМИТРИЙ БЫКОВ
Сирень проклятая, черемуха чумная
Сирень проклятая, черемуха чумная,
Щепоть каштанная, рассада на окне,
Шин шелест, лепет уст, гроза в начале мая
Опять меня дурят, прицел сбивая мне,
Надеясь превратить привычного к безлюдью,
Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот —
В того же, прежнего, с распахнутою грудью,
Хватающего ртом, зависящего от,
Хотящего всего, на что хватает глаза,
Идущего домой от девки поутру;
Из неучастника, из рыцаря отказа
Пытаясь сотворить вступившего в игру.
Вся эта шушера с утра до полшестого —
Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство —
Пытает на разрыв меня, полуживого,
И там не нужного, и здесь не своего.
ЛАРИСА МИЛЛЕР Сб. Потаенного смысла поимка 2008
«Рожденье дня и затуханье…»
Рожденье дня и затуханье,
И блеск его – Творца дыханье,
И пёстрой бабочки пыльца —
Дыханье лёгкое Творца,
И куст сирени в разных видах —
Творца легчайший вдох и выдох.
АЛЕКСАНДР ПРОКОФЬЕВ (1900-1971) БП 1964
610. «Весело, стремительно, лилово…»
Весело, стремительно, лилово
Расцвела сирень.
Подобру и поздорову
Занимался день.
Боевое птичье населенье
Шло на виражи.
Мальчик в школе, вспомнив о сирени,
Путал падежи.
А сирень лучи позолотили,
И в златой красе
Здесь ее губили, как любили, —
А любили все!
Начиная от лихого ветра,
Падавшего ниц,
И до самых белых, самых светлых,
Самых темных птиц!
1962
Андрей Дементьев (1928-2018) Лебединая верность М. — 2016
Тверская хроника
Еще весной мы сняли эту дачу.
Лес у дороги, речка за окном.
И к тем красотам Бог послал в придачу
Твое соседство…
Но о нем потом.
Наш старый дом был окружен сиренью.
И цвет ее так шел твоим глазам.
Но, видно, ты была не в настроеньи,
Когда об этом я тебе сказал.
И ничего меж нами не случилось.
Посередине радости и зла
Моя душа от прошлого лечилась,
Твоя душа грядущего ждала.
Но помню я, как в первый день июля
Мы в лес вошли… И птицы пели нам.
Там будущее мы твое вернули
И честно поделили пополам.
Как странно, но две спелых землянички,
Что ты мне положила на ладонь,
Как будто бы две вспыхнувшие спички,
В нас разожгли невидимый огонь.
И в том огне, спасаясь от былого,
От бед его, коварства и утрат,
Я произнес единственное слово.
И никогда не брал его назад.
1995
АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Кроны и корни
Несли не хоронить,
Несли короновать.
Седее, чем гранит,
Как бронза — красноват,
Дымясь локомотивом,
Художник жил,
Лохмат,
Ему лопаты были
Божественней лампад!
Его сирень томилась…
Как звездопад,
В поту,
Его спина дымилась
Буханкой на поду.
Зияет дом его.
Пустые этажи.
На даче никого.
В России — ни души.
Художники уходят
Без шапок,
Будто в храм,
В гудящие угодья
К березам и дубам.
Побеги их — победы.
Уход их — как восход
К полянам и планетам
От ложных позолот.
Леса роняют кроны.
Но мощно над землей
Ворочаются корни
Корявой пятерней.
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ (1873-1924) ВСЕ НАПЕВЫ 1906–1909
ЕЕ КОЛЕНИ…
Рондо
Ее колени я целую. Тени
Склоняются, целуя нас двоих.
Весь мир вокруг застенчиво затих.
Мы — вымысел безвестных вдохновений,
Мы — старого рондо певучий стих.
Певец забытый! Брат времен святых!
Ты песне вверил жалобы и пени,
И вот сегодня мне поют твой стих
Ее колени:
«В венке из терний дни мои; меж них
Один лишь час в уборе из сирени.
Как Суламифи — дом, где спит жених,
Как Александру — дверь в покой к ;лене,
Так были сладостны для губ моих
Ее колени».
1908
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН (1887-1941) Сочинения в пяти томах 1995 Том 1. Громокипящий кубок
Поэза трех принцесс
Моя дежурная адъютантэсса, —
Принцесса Юния де Виантро, —
Вмолнилась в комнату бодрей экспресса,
И доложила мне, смеясь остро:
— Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодованьи княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Мне даже некогда пригубить жало,
И взор сиреневый плеснуть в лазорь:
Бегу — мороженое из фиалок
Вам выльдить к празднику Лимонных Зорь… —
И фиолетовая, как черника,
Фигурка Юнии газелит в сад.
Дверь раскрывается, и Вероника
Уже готовится журчать доклад:
— Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодовании княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Но-ах! мне некогда к Вам на колени.
«Кальвиль раздорная» среди принцесс:
Варить приходится ликер сирени
Для неисчерпываемых поэз. —
И точно ласточка в окно порхнула,
Слегка вервэною проколыхав…
Виолончелили от меццо-гула
В саду наструненные души трав.
И в этих отгулах рванулись двери, —
И изумительнейший гастроном,
Знаток изысканнейших эксцессерий,
Инстасса въехала на вороном.
— Мы, изучавшие Торкватто Тассо
По поведению, по твоему, —
Все перессорились… Но я, Инстасса,
Всех оправдаю я и всё пойму.
Утишу бешенство и шум базарный,
Всех жен разрозненных объединя,
Лишь ты, мечтанный мой, мой светозарный,
Впусти не в очередь к себе меня!
1915. Январь
Андрей Дементьев (1928-2018) Лебединая верность М. — 2016
Сирень
Ах, Наина, Наина, —
Как ты наивна.
Ты над веткой весенней
Склоняешься чутко,
В этом хитросплетенье
Увидев вдруг чудо.
Ты берешь изваяние
Ветки печальной
И всё ищешь название
Скульптуре нечаянной.
Ах, Наина, Наина, —
До чего ты наивна.
Ты несешь на весу
Это чудо природы.
Ты поставишь весну
В равнодушную воду.
Только сломанной ветке
Цветов не качать,
За заборчиком ветхим
Добрых пчел не встречать.
Но в разбуженной комнате
Будет сниться весь день,
Как на улицы ломится
Сквозь заборы сирень.
Как за окнами плавают
Облака налегке,
Как сиреневым пламенем
Ветка бьется в руке…
Ах, Наина…
1959
АНАСТАСИЯ РИМАШЕВСКАЯ
Ностальгические нотки детства
Цветёт в саду сирень, щебечут птицы,
И грудь вдыхает поля аромат…
Так хочется мне в детство возвратиться,
Чтоб беззаботно, сладостно мечтать.
Хочу пройтись я вновь по старым тропкам,
Тем, что вели меня когда-то вдаль –
И новым, неизведанным аккордом
Прочувствовать ту светлую печаль…
Хочу встречать рассветы и закаты,
И наслаждаться поля тишиной,
И очутиться вновь в той старой хате,
Где было так спокойно, хорошо…
Но детство всё ж ушло и не вернётся,
И время мне не повернуть назад…
Встречаю в поле ласковое солнце
И вспоминаю детства дни опять…
ЕЛЕНА ШВАРЦ
Неизданные стихотворения
Публикация, вступительная заметка и примечания Павла Успенского и Артема Шеля
Опубликовано в журнале Звезда, номер 5, 2015
Белая ночь
II
Белая ночь, долгая ночь,
Без ветра, людей и звезд,
Сияет мягко сирени куст,
Запах ее — свирель.
И в эту ночь я одна в садах
И старательный соловей,
И жалкую жизнь легко несу,
Как сотни бедных людей.
Сколько масок я подносила
К невидимому лицу,
Но картон и шелк — все прогнило,
Атлас подошел к концу.
И стало видимым лицо,
Как Кащеево яйцо,
Как картошка в голодных снах
Или видение на горах.
И вижу я жизнь свою свечой
С пламенем голубым,
С ломким и черным ее фитилем,
Пролетающую в садах,
Тонущую в волнах.
А там в воде пятна нефти, чернил.
Всю ночь, всю жизнь мы идем по мостам,
Которых суть — ни здесь и не там,
И карлик, дорожный рабочий, чинил
Дорогу к седым островам.
Юлия Друнина (1924-1991) Стихотворения (1970–1980) Т.2 ИЗБР. ПР. 1989
«Встречи, разлуки…»
Встречи, разлуки,
Солнце и тени,
Горечь полыни,
Сладость сирени —
Все это,
Все это мне!
Как я безмерно, бескрайне
Богата!
И велика ль,
Если вдуматься,
Плата —
Это щемящее чувство заката,
Дума о завтрашнем дне.
1978
НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ (1898-1937) Кн. «Пучина страстей» 1997
Наташе*
Если б не было Наташи —
Я домой бы убежал.
Если б не было Наташи —
Жизнь бы водкой прожигал.
День, когда тебя не вижу,
Для меня пропащий день.
Что тогда цветенье розы,
Что мне ландыш и сирень!
Но зато, когда с тобою
Я среди твоих цепей,
Я люблю и подорожник,
Мне приятен и репей.
(1929)
СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ Сб. «Праздник» 1995 (1973 – 1994)
чтобы липа к платформе вплотную
обязательно чтобы сирень
от которой неделю-другую
ежегодно мозги набекрень
и вселенная всенепременно
по дороге с попойки домой
раскрывается тайной мгновенной
над садовой иной головой
хорошо бы для полного счастья
запах масляной краски и пусть
прошумит городское ненастье
и т. д. и т. п. наизусть
грусть какая-то хочется чтобы
смеха ради средь белого дня
дура-молодость встала из гроба
и на свете застала меня
и со мною еще поиграла
в ту игру что не стоила свеч
и китайская цацка бренчала
бесполезная в сущности вещь
2003
ДАВИД САМОЙЛОВ (1920-1990) Избр. произв в 2 т. 1989 Т. 1 «Сперва сирень, потом жасмин…»
Сперва сирень, потом жасмин,
Потом — благоуханье лип,
И, перемешиваясь с ним,
Наваливается залив.
Здесь масса воздуха висит
Вверху, как легкое стекло.
Но если дождь заморосит,
Земля задышит тяжело.
Залив господствует везде,
Навязывая свой накат.
Деревья держит он в узде,
Захватывает весь закат.
Он на могучем сквозняке
Лежит пологим витражом.
И отражает все в себе,
И сам повсюду отражен.
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ (1891-1938)
Silentium[1]
Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.
Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день,
И пены бледная сирень
В черно-лазоревом сосуде.
Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!
Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись,
И, сердце, сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!
1910
* * *
сирень-58
Обнявшись, мы клялись не раз В любви взаимной, вечной, Сирень, вся в белом, подле нас Роняла цвет свой млечный. Михай Эминеску. Перевод М.Зенкевича
Опять развалины до одуря, до сна.\Невыносимая чужая тишина.\Скажи, неужто был обыкновенный день.\Когда над детворой еще цвела сирень? Илья Эренбург1940
Александр Кушнер ИЗБРАННОЕ 1994
СТИХИ 60–70-х ГОДОВ
СИРЕНЬ
Фиолетовой, белой, лиловой,
Ледяной, голубой, бестолковой
Перед взором предстанет сирень.
Летний полдень разбит на осколки,
Острых листьев блестят треуголки,
И, как облако, стелется тень.
Сколько свежести в ветви тяжелой,
Как стараются важные пчелы,
Допотопная блещет краса!
Но вглядись в эти вспышки и блестки:
Здесь уже побывал Кончаловский,
Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой
Восхищение наше, с поправкой
На тяжелый музейный букет,
Нависающий в желтой плетенке
Над столом, и две грозди в сторонке,
И от локтя на скатерти след.
1967
Русская поэзия XIX века, том 1 БВЛ 1974 Серия 2. Книга 41 (105).
К. Аксаков
«Мой Марихен так уж мал, так уж малююю»
<617>
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что из крыльев комаришки
Сделал две себе манишки
И — в крахмал!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что из грецкого ореха
Сделал стул, чтоб слушать эхо,
И кричал!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что из листика сирени
Сделал зонтик он для тени
И гулял!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что из скорлупы яичной
Фаэтон себе отличный
Заказал!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что из скорлупы рачонка
Сшил четыре башмачонка
И — на бал!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что, одувши одуванчик,
Он набил себе диванчик,
Тут и спал!
Мой Марихен так уж мал, так уж мал,
Что наткать себе холстины
Пауку из паутины
Заказал!
1836
Поэзия народов Кавказа в переводах Беллы Ахмадулиной
Б.А.
ПОСВЯЩЕНИЯ НАНИ[284]
2
Не довольно ли нам пререкаться,
не пора ли предаться любви?
Чем старинней наивность романса,
тем живее его соловьи.
То ль в расцвете судьбы, то ль на склоне,
что я знаю про век и про дни?
Отвори мне калитку в былое
и былым мое время продли.
Наше «ныне» нас нежит и рушит,
но туманы сирени висят
и в мантилье из сумрачных кружев
кто-то вечно спускается в сад.
Как влюблён он, и нежен, и статен.
О, накинь, отвори, поспеши.
Можно всё расточить и растратить,
но любви не отнять у души.
Отражен иль исторгнут роялем
свет луны — это тайна для глаз.
Но поющий всегда отворяет
то, что было закрыто для нас.
Сколь старинны, а не постарели
звуки пенья и липы аллей.
Отвори! Помяни поскорее
ту накидку и слезы пролей.
Блик рассвета касается лика.
Мне спасительны песни твои.
И куда б ни вела та калитка —
подари! не томи! отвори!
ЕЛЕНА ШВАРЦ
Труды и дни Лавинии,
монахини из ордена Обрезания Сердца
(От Рождества до Пасхи)
11. Темная Рождественская песнь
Шли три волхва, как три свечи,
Вдоль поля, сада, огорода.
Цвела сирень, как мозг безумный,
Не пели птицы и волхвы,
А пела вещая свобода.
Что за спиною вашей, Числа?
Разъем я кислотою слов —
Откуда Женское возникло,
Откуда Множественность свисла
Ветвями темных трех дубов.
Во тьме есть страшная Девица,
Всей черной кровию кипящей
Она за Богом шла и пела
И мир крутила, будто перстень,
Она звалась тогда — Венера.
Но вот в пустыне родилась
Другая Дева — срок настал,
И в небеса она взвилась, —
Вся — сердца теплый сеновал.
Шли три царя. Не понимали,
Куда идут и сколько дней.
И только знали — что зачали,
Что их самих родят вначале,
Но и они родят теперь.
Венера в космосе кричала,
Что человек — он есть мужчина,
Но ей блаженное мычанье отвечало,
Что Дева, Дева — микрокосм.
Цвела сирень, как мозг безумный,
И птицы ахали крылами,
И я лечу туда и буду
Над теми, плача, петь полями —
Над зимними, где апельсинами
Лежат, измучены, как пахари,
Цветные ангелы — и синюю
Мглу рвут и охами и ахами.
Её любят чудо девы,
И деды с медалями,
Но зимой, сирени, где вы?
За какими далями?
Даже летом сухомятка,
На ветвях чуть видимых,
Одни листья для порядка,
Да и то не видим их.
Сейчас май, Победа, луч,
Солнечные зайчики,
Даже если невезуч,
Слушаются пальчики.
Александр Кушнер ИЗБРАННОЕ 1994
СТИХИ 60–70-х ГОДОВ
СИРЕНЬ
Фиолетовой, белой, лиловой,
Ледяной, голубой, бестолковой
Перед взором предстанет сирень.
Летний полдень разбит на осколки,
Острых листьев блестят треуголки,
И, как облако, стелется тень.
Сколько свежести в ветви тяжелой,
Как стараются важные пчелы,
Допотопная блещет краса!
Но вглядись в эти вспышки и блестки:
Здесь уже побывал Кончаловский,
Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой
Восхищение наше, с поправкой
На тяжелый музейный букет,
Нависающий в желтой плетенке
Над столом, и две грозди в сторонке,
И от локтя на скатерти след.
Александр Кушнер. Канва.
Ленинградское Отделение,
«Советский Писатель», 1981.
АЛЕКСАНДР ЛЕОНТЬЕВ
Опубликовано в журнале Звезда, номер 7, 2013
Пески
Под балконом, в корзинах сиреней —
Ни зеленых клубков, ни лиловых.
Зренье новой весною смиренней,
Не резвится в силках-птицеловах.
Только сердце — прикажешь ему ли —
Помнит прежние весны напрасней.
Разве всех в этот раз обманули?
Даже юность. Расстаться пора с ней.
Не обвыкнуть — и ждать нету мочи.
Ничего, заштрихуют раскраску
Разноцветными грозами к маю.
Что ж пытать-то так, белые ночи?
Очи черные — прорези в маску…
Как надеть ее — не понимаю.
Анна МАРКИНА Шиповник внутри страниц
Опубликовано в журнале Дружба Народов, номер 12, 2015
я возвращаюсь как всегда к моим опухшим городам.
клоповникам что отгорели и упокоились в сирени.
сидеть на скорлупе эпохи. в душе темно. в диване блохи.
мигает свет. как неврастеник. столетние ковры на стенах.
снег вырос — вдох и облегченье. пошляешься. лизнёшь качели.
и как смешно и как легко примёрзнуть тёплым языком.
примёрзнуть к родине с торца. без имени и без лица.
ждать пенсии.ходить на штурм. контор. шараг. регистратур.
где часть штанины разыскав в пути теряешь весь рукав.
держись. пакуй добро. молчок. плетёт свой домик паучок.
кто заржавел? кто огрубел? скрипит на вдохах колыбель.
там я. подобно пауку. уже свой плач бескрайний тку.
ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ (1913–1972) БП
266. СИРЕНЬ
Был день февраля по-февральскому точным,
окрестность сияла белее белил,
когда невзначай в магазине цветочном
корзину сирени я вдруг укупил.
Являя безмолвный образчик смиренья,
роняя — уже — лепестки на ходу,
я с этою самою белой сиренью
по городу зимнему быстро иду.
В ушах у меня воркованье голубки,
встречающей мирно светящийся день,
смеются и валенки, и полушубки:
«Сирень появилась! Смотрите, сирень!»
Так шел я, дорогу забыв на квартиру,
по снегу, как истинный вестник весны,
как мальчик с цветущею веткою мира
проходит, закрыв полигоны и тиры,
по дымному полю глобальной войны.
1968
Иннокентий АННЕНСКИЙ (1855-1909)
Дремотность
Сонет
В гроздьях розово-лиловых
Безуханная сирень
В этот душно-мягкий день
Неподвижна, как в оковах.
Солнца нет, но с тенью тень
В сочетаньях вечно новых;
Нет дождя, а слез готовых
Реки – только литься лень.
Полусон, полусознанье,
Грусть, но без воспоминанья,
И всему простит душа.
А, доняв ли, холод ранит,
Мягкий дождик не спеша
Так бесшумно барабанит.
Нервы
(Пластинка для граммофона)
Как эта улица пыльна, раскалена!
Что за печальная, о господи, сосна!
Балкон под крышею. Жена мотает гарус.
Муж так сидит. За ними холст, как парус.
Над самой клумбочкой прилажен их балкон.
«Ты думаешь – не он. А если он?
Все вяжет, боже мой. Посудим хоть немножко. »
. Морошка, ягода морошка.
«Вот только бы спустить лиловую тетрадь?»
«Что, барыня, шпинату будем брать?»
«Возьмите, Аннушка!»
– «Да там еще на стенке
Видал записку я, так. »
. Хороши гребэнки!
«А. почтальон идет. Петровым писем нет?»
«Корреспонденции одна газета „Свет“.
«Ну что ж? устроила?» – «Спалила под плитою».
«Неосмотрительность какая. Перед том?
А я тут так решил: сперва соображу,
И уж потом тебе все факты изложу.
Еще чего у нас законопатить нет ли?»
«Я все сожгла».– Вздохнув, считает молча петли.
«Не замечала ты: сегодня мимо нас
Какой-то господин проходит третий раз?»
«Да мало ль ходит их. »
– «Но этот ищет, рыщет,
И по глазам заметно, что он сыщик. »
«Чего ж у нас искать-то? Боже мой!»
«А Вася-то зачем не сыщется домой?»
«Там к барину пришел за пачпортами дворник».
«Ко мне пришел. А день какой?»
– «Авторник».
«Не выйдешь ли к нему, мой друг? Я нездоров».
. Ландышов, свежих ландышов!
«Ну что? Как с дворником? Ему бы хоть прибавить!»
«Вот вздор какой. За что же?»
. Бритвы праветь.
«Присядь же ты спокойно! Кись-кись-кись. »
«Ах, право, шел бы ты по воздуху пройтись!
Иль ты вообразил, что мне так сладко маяться. »
Яица свежие, яица!
Яичек свеженьких.
Но вылилась и злоба.
Расселись по углам и плачут оба.
Как эта улица пыльна, раскалена!
Что за печальная, о господи, сосна!
Царское Село
12 июля 1900
АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СИГУЛДУ
Отшельничаю, берложу,
отлеживаюсь в березах,
лужаечный, можжевельничий,
отшельничаю,
отшельничаем, нас трое,
наш третий всегда на стреме,
позвякивает ошейничком,
отшельничаем,
мы новые, мы знакомимся,
а те, что мы были прежде,
как наши пустые одежды,
валяются на подоконнике,
как странны нам те придурки,
далекие, как при Рюрике
(дрались, мельтешили, дулись),
какая все это дурость!
А домик наш в три окошечка
сквозь холм в лесовых массивах
просвечивает, как косточка
просвечивает сквозь сливу,
мы тоже в леса обмакнуты,
мы зерна в зеленой мякоти,
притягиваем, как соки,
все мысли земли и шорохи,
как мелко мы жили, ложно,
турбазники сквозь кустарник
пройдут, постоят, как лоси,
растают,
умаялась бегать по лесу,
вздремнула, ко мне припавши,
и тенью мне в кожу пористую
впиталась, как в промокашку,
я весь тобою пропитан,
лесами твоими, тропинками,
читаю твое лицо,
как легкое озерцо,
как ты изменилась, милая,
как ссадина, след от свитера,
но снова как разминированная —
спасенная? спасительная!
ты младше меня? Старше!
на липы, глаза застлавшие,
наука твоя вековая
ауканья, кукованья,
как утра хрустальны летние,
как чисто у речки бисерной
дочурка твоя трехлетняя
писает по биссектриске!
«мой милый, теперь не денешься,
ни к другу и ни к врагу,
тебя за щекой, как денежку,
серебряно сберегу»,
я думал, мне не вернуться,
гроза прошла, не волнуйся,
леса твои островные
печаль мою растворили,
в нас просеки растворяются,
как ночь растворяет день,
как окна в сад растворяются
и всасывают сирень,
и это круговращение
щемяще, как возвращенье.
Куда б мы теперь ни выбыли,
с просвечивающих холмов
нам вслед улетает Сигулда,
как связка
зеленых
шаров!
Andrei Voznesensky.
Antiworlds and «The Fifth Ace».
Ed. by Patricia Blake and Max Hayward.
Bilingual edition.
Anchor Books, Doubleday & Company, Inc.
Garden City, NY 1967.